Часы
Григорий Пасько, журналист
Недавно, пересматривая архив, натолкнулся на текст под названием «Часы». Внизу подпись: «Написано в тюрьме в 2002 году». Прочитал. Сразу вспомнил недавний случай. В поезде Москва-Владивосток я спросил проводницу: что изменилось за окном ее купе за те 30 лет, что она работает в этом поезде? «Ничего, - ответила она. Потом, подумав, добавила, - Впрочем, нет. Несколько деревень исчезли…» То есть, за 30 лет в стране по маршруту Москва-Владивосток не добавилось городов, сел, населенных пунктов, мостов, дорог, заводов, фабрик, отелей, туристтических баз, мотелей, кемпингов… Словно время все эти 30 лет стояло.
Предлагаю вашему вниманию текст, написанный в тюрьме. Прочитав его, вы поймете, почему мне вспомнилась история с проводницей.
Недавно вспомнилась деталь, весьма, на мой взгляд, примечательная и которую мне не хочется забыть. В редакции флотской газеты «Боевая вахта», где я имел, как теперь уже понимаю, несчастье работать гораздо дольше, чем следовало, в кабинете редактора висели часы. Простые, как строчки в заметке; в деревянной, как мозги редактора, оправе. Они висели рядом с дверью. Когда мы собирались на летучки (совещания) в кабинете редактора, то рассаживались таким образом, что часы эти были видны далеко не всем. Я всегда сидел в углу, откуда мне хорошо был виден профиль редактора и эти самые часы. Я, наверное, был единственным, кто первым обратил внимание на то, что часы… стоят. Они стояли все то время, пока редактором был некто N. Была перестройка конца 80-х, затем бурные девяностые, революционный распад СССР и ГКЧП, реформы бестолковые и бесконечные, куча разных изменений в самой газете... А часы стояли. Несмотря ни на что. Приходили в редакцию новые люди, кооператоры, бизнесмены, покупали площади в газете и в редакции, делали ремонт в помещениях, воровали и продавали... А часы стояли. Была жуткая текучка кадров. Каждый ушедший уносил с собой что-то из стен редакции. Каждый пришедший что-то приносил свое и вешал на стенах. Но не менялся редактор. И часы стояли.
Летучки, заседания, совещания и прочие сборища в кабинете редактора, как правило, длились гораздо дольше, чем следовало бы в тех случаях. Отчасти это объяснялось откровенной трусостью и патологической нерешительностью редактора при принятии им решений. Но в немалой степени такой медлительности, как я понимаю, способствовало и то обстоятельство, что… часы стояли. Единственным человеком, которому лучше всего были видны вечно стоящие часы, был редактор. Самое интересное, что он постоянно на них смотрел.
Насколько я помню, наручных и иных часов у самого редактора не было. Он, кажется, вообще не пользовался часами. Да и зачем? В редакцию его привозили и увозили из нее на служебном автомобиле. Причем приезжал он в 8-8.45 утра, а уезжал после 19-19.30. по субботам-воскресеньям он тоже был в редакции. Я ни разу не видел его в кино, в театре, на концерте, на футболе, просто гуляющим в городе или на пляже с женой или детьми.
Газета при N год от года становилась все трусливей.
Лет через 10 своего редакторства он ушел на пенсию. После первой тюремной отсидки я как-то зашел в редакцию. Новый редактор, молодой, хваткий, с предпринимательской жилкой, более осторожный, чем N, переделал редакторский кабинет. Входная дверь была им поставлена со стороны бывшей комнаты дежурного, которая, в свою очередь, превратилась в кабинет секретарши. Появилась новая хорошая мебель, цветной телевизор, новые телефонные аппараты, удобные шкафы, столы, новые шторы... Старые часы, простые как строчки в заметке, в деревянной оправе, висели на том же самом месте.
Стоит ли говорить, что они стояли? Вряд ли. Но одну деталь я обязан сообщить. Дело в том, что часы были в рабочем состоянии. Надо было только завести их маленьким проржавевшим от времени ключом, и затем раз в сутки подзаводить пружину.
Я не знаю, сколько еще десятилетий должно пройти, чтобы нашелся в том кабинете человек, который заведет те часы. Конечно, при условии, что это кому-нибудь будет нужно.